Радио «Unitra» хрипело, захлебываясь помехами, но стоило ударить по нему кулаком, как из динамиков, перекрывая шум проезжающих мимо «Жигулей», заорал Юрий Хой: «Ядрёна вошь, а ну, давай, давай!»
Я вытер мазутные руки о промасленную ветошь, которая видела лучшие дни еще при социализме, и оглядел свою «империю». Гаражный кооператив на окраине Варшавы. Бетонный пол в пятнах отработки, стены, увешанные календарями с полуголыми немками десятилетней давности, и гордость мастерской — «Полонез» с выбитой подвеской, который уже неделю ждал своего часа.
— «Может, и не дешевле всех, зато кое-как работает», — пробормотал я, подмигнув своему отражению в мутном зеркале.
Это был мой девиз. Мой путь к успеху в этой дикой, постсоциалистической Польше 90-х.
В ворота постучали. Тяжело, с угрозой. Я знал этот стук. Это был пан Збигнев, владелец старенького «Фиата 126p», который я «починил» вчера, примотав глушитель проволокой от старой кровати.
— Эй, мастер! — заорал Збигнев, вваливаясь в бокс. Его лицо было красным, как спелый помидор. — Ты что мне, собака, под машину засунул?! Я доехал до перекрестка, и у меня отвалилось всё, что держалось на честном слове!
Я невозмутимо отхлебнул теплого пива из банки.
— Пан Збигнев, успокойтесь. Вы хотели дешево? Вы получили дешево. Проволока — это авиационный сплав, между прочим. Просто вы, наверное, по кочкам скакали, как на ралли «Дакар».
— Я тебе сейчас устрою ралли! — Збигнев схватил монтировку.
Я быстро нырнул под верстак, выхватил оттуда кусок изоленты и старый хомут, найденный на свалке.
— Стой! — крикнул я, включая «Сектор Газа» на полную громкость. «Пора домой, пора домой, пора домой...» — завыл Хой.
Музыка подействовала магически. Збигнев замер, ошарашенный напором панк-рока. Я воспользовался моментом, выскочил из-за верстака и сунул ему в руки банку дешевого польского пива.
— Слушай, пан. Запчасти сейчас стоят как почка молодого быка. Я экономлю на всём, чтобы ты мог ездить на работу, а не ходить пешком. Хочешь, чтобы работало как в Германии? Плати как в Германии. Хочешь, чтобы ездило до конца месяца? Плати мне за «кое-как».
Збигнев сжал монтировку, посмотрел на «Полонез», который держался на честном слове и молитве, потом на меня. Он тяжело вздохнул.
— Ладно, — буркнул он, опуская оружие. — Но если завтра снова отвалится — я приду с полицией.
— Не придешь, — улыбнулся я, подмигивая. — Завтра ты придешь за тем, чтобы я приварил тебе бампер на жвачку.
Когда он ушел, я снова включил музыку громче. В углу мастерской валялся двигатель от «Гольфа», который я собирался собрать из трех разных моторов, найденных на разборке. Это был мой бизнес. Моя Польша. Мои 90-е.
«А я иду, шагаю по Москве...» — подпевал я, хотя до Москвы было далеко, а до нормальных запчастей — еще дальше. Но пока «Сек...тор Газа» орал из колонок, а в кармане грелись помятые злотые, жизнь казалась вполне сносной.
В ворота снова постучали, но на этот раз не с угрозой, а с робким скрежетом. На пороге стоял паренек на «Опеле-Кадетте», который выглядел так, будто его только что вытащили из болота после десятилетней спячки. Парень выглядел испуганным, а его машина — еще хуже.
— Пан мастер, — пролепетал он, озираясь на мои «инструменты» — кувалду, синюю изоленту и набор ключей, половина из которых была сточена до состояния гладких палок. — У меня... у меня что-то стучит в двигателе. Как будто там гномы в барабаны бьют.
Я подошел к «Кадетту», открыл капот, и оттуда пахнуло смесью горелого масла и безнадежности. Я прищурился, потыкал пальцем в какой-то ремень, который держался на добром слове и паре ниток, и многозначительно хмыкнул.
— Гномы, говоришь? — я вытер руки о ту самую ветошь. — Это не гномы, парень. Это у тебя клапаны просятся на свободу. Хотят увидеть мир, а не гнить в этом блоке.
— И что делать? — парень с надеждой посмотрел на меня.
— Что делать... — я огляделся. На верстаке валялась жестяная банка из-под «Кока-Колы» и кусок старой камеры от велосипеда. — Есть два пути. Первый — ехать в официальный сервис, где тебе выставят счет, на который можно купить подержанный «Трабант». Второй — оставить машину мне на час. Я сделаю так, что стук исчезнет.
— А это безопасно?
Я рассмеялся так громко, что даже «Unitra» на секунду захлебнулась.
— Безопасность — это роскошь, которую в 90-е могут позволить себе только политики и мафия. Ты хочешь ехать или хочешь, чтобы было безопасно?
Парень замялся, но ключи отдал. Я выпроводил его за ворота, наказав вернуться через час, и с азартом взялся за дело. В ход пошла жестянка, вырезанная ножницами по металлу, и щедрая порция густого солидола. «Сектор Газа» сменился на «Туман», и под этот меланхоличный ритм я «колдовал» над мотором.
Через сорок минут двигатель, конечно, не стал работать как швейцарские часы, но стук превратился в едва слышное похрюкивание. «Сойдет, — подумал я, затягивая хомут из проволоки. — До границы доедет, а там — не мои проблемы».
Вечером, когда солнце начало садиться за серые панельные дома, я подсчитал выручку. На столе лежала горка купюр, пачка сигарет «Sport» и бутылка дешевого вина. Я сел на старый ящик, закурил и посмотрел на свою мастерскую. Стены были кривыми, крыша протекала, а клиенты проклинали меня через одного. Но это была моя территория. Здесь я был королем изоленты и повелителем мазута.
Где-то вдалеке завыла сирена, но я лишь прибавил громкости. Юрий Хой пел про колхозный панк, а я знал: завтра будет новый день, новые «Жигули» с отвалившимися колесами и новые способы обмануть законы физики.
«Может, и не дешевле всех, — подумал я, закрывая ворота на ржавый засов, — зато как весело».
Утро началось не с кофе, а с того, что в дверь постучали так, будто хотели выбить её вместе с косяком. Я, еще не успев продрать глаза, нащупал под подушкой монтировку. В 90-е в Варшаве утро добрым бывает только у тех, кто не должен денег местным «бизнесменам».
На пороге стоял не клиент. Это был «Рыжий» — местный авторитет на тонированном «Мерседесе» W124, который выглядел так, будто на нем только что штурмовали Берлин.
— Слышь, Кулибин, — пробасил Рыжий, сплевывая на бетон. — У меня «мерин» троит. Если к вечеру не полетит как ракета — будешь сам в этом гараже жить, пока не сгниешь.
Я подошел к «Мерседесу». Машина была роскошью, недоступной простым смертным, но под капотом у неё творился настоящий ад. Кто-то до меня пытался «тюнинговать» впрыск, и теперь мотор напоминал новогоднюю гирлянду из скруток, изоленты и чьих-то проклятий.
— Рыжий, ты же знаешь, я по «Полонезам» спец, — начал я, чувствуя, как по спине течет холодный пот. — Тут немецкая инженерия, тут нужен компьютер, диагностика...
Рыжий медленно достал из кармана пистолет и положил его на верстак, прямо рядом с моей банкой из-под «Кока-Колы».
— Компьютер у тебя в голове, мастер. Сделай. Или я найду того, кто сделает.
Я сглотнул. В голове крутилась песня «Возле дома твоего», и она сейчас казалась мне пророческой. Я залез в недра «Мерседеса». В ход пошло всё: кусок медной проволоки, выдранный из старого телевизора, пассатижи, которые я нашел в куче металлолома, и, конечно, моя верная синяя изолента — святой грааль польского гаражного ремонта.
Я работал три часа, не дыша. Я перепаивал контакты, используя вместо паяльника раскаленный гвоздь, зажатый в плоскогубцы. Я «обманул» датчик холостого хода, заклинив его в нужном положении куском жестянки от банки сгущенки. Это было преступление против автомобилестроения, но когда я повернул ключ, мотор взревел так, будто в него вселился демон.
Рыжий сел за руль, газанул, и гараж наполнился едким дымом. Он довольно оскалился, кинул на верстак пачку долларов — настоящих, хрустящих — и уехал, оставив после себя запах жженой резины и страха.
Я выдохнул и сполз по стене. В кармане лежала сумма, на которую можно было купить пол-гаража, но руки дрожали так, что я не мог прикурить.
— Ну что, Хой, — прошептал я, глядя на старый магнитофон. — Сегодня мы не просто выжили. Сегодня мы стали легендами.
Я включил «Сектор Газа» на полную мощность. «Я иду по улице, и мне всё по фигу...»
