A Plague Tale: Requiem

工业化太严重了，剧情能打个5分还是因为我对这个ip有滤镜的情况下，编剧真给美术磕一个吧，第一部可以说是弟弟惹祸姐姐成长，第二部则是完完全全的反过来，莫名其妙的冲突反正带动不了情绪，多次的降智行为给人气笑了，让我打分，第一部能打8分，第二部则只能打个5分，美术也拯救不了无趣的战斗与解密以及莫名其妙的反水剧情以及突兀的情感转换，第二部阿米西亚的人物塑造真的让人共情不了一点点，怎么人设都能崩完，雨果人家都想离开了，姐姐硬是拉着去，出事了还把责任推给Makula，真给我气笑了，后面雨果说要杀人时让他别杀人，隐约的意思就是说这种事情让姐姐做就好，完事后期直接教唆雨果杀人这谁能绷住，怎么这评分还能这么高真的让人感觉到心寒搞笑，我一直都感觉这一代所有人的逻辑都带着一种极其诡异不正常的感觉，极其不合理的三观与关卡规划，作为一款剧情类游戏一直推广这样的理念实在是太抽象了，编剧真的是人类吗？

[h1]A Plague Tale: Requiem — реквием совсем не по чуме[/h1] [b]⚠ Дальше — полные спойлеры к Innocence и Requiem, включая финал.[/b] Это тот случай, когда после финальных титров хочется не обсуждать геймплей, а просто немного помолчать. Пишу я не о механике — запомнилась мне совсем не она. [h2]Не про крыс[/h2] Формально A Plague Tale — история про чуму, крыс, Орден и мальчика, способного управлять роем. Но чем дальше играешь, тем яснее видно: вся эта фантастика — язык, на котором игра говорит о вещи попроще и пострашнее. В семье тяжело болен ребёнок. Зовут его Юго. И крысы, Макула, Лякуна, Орден — способ показать, как неизлечимая болезнь одного ребёнка захватывает жизнь всей семьи. [h2]Ремиссия и рецидив[/h2] Innocence заканчивается облегчением: кажется, лекарство подействовало, можно жить дальше. Requiem начинается с полугода тишины — новый город, солнце, ярмарка, семья пробует начать сначала. На понятном языке: первая часть заканчивается не выздоровлением, а ремиссией, а вторая открывается рецидивом. От этого иначе смотрится и Амиция. В первой половине дилогии она — сестра, которая толком не знает брата, потому что всё внимание матери уходило на его лечение. Во второй она сама становится человеком, вся жизнь которого крутится вокруг чужой болезни: ищет лекарей, добывает снадобья, решает за двоих, тащит Юго на себе. Орден делает её Защитницей — и этот ярлык обезличивает её почти так же, как Носитель обезличивает Юго: он становится диагнозом, она — функцией. [h2]Четыре модели помощи[/h2] Что мне правда понравилось — как вокруг Юго выстроено несколько взрослых, каждый со своим способом «помогать». Их путь постепенно напоминает дорогу семьи с тяжело больным ребёнком от одного специалиста и одной надежды к следующей. Водэн читается как врач, который знает диагноз, но забывает пациента: он разбирается в Макуле, однако в какой-то момент протокол становится важнее мальчика. Так бывает и в реальности — специалист может быть компетентен и даже прав, но видеть перед собой уже не человека, а очередной случай. Лука — другая сторона той же профессии, что-то вроде хорошего врача-исследователя: он тоже опирается на знания, ошибается и меняет гипотезы, но не перестаёт видеть в Юго ребёнка. Басилиос для него — не готовая судьба следующего Носителя, а опыт предыдущего пациента. Софья читается как добрая детская медсестра — чужой человек, который никому ничего не должен, но всё равно остаётся рядом. Родственник не может находиться возле больного ребёнка каждую секунду, и такие люди со временем перестают ощущаться чужими. Она шутит с Юго, участвует в детских глупостях, подбадривает, когда ему страшно, и замечает, что Амиции тоже нужна передышка. Даже её призма оказалась точной метафорой: она не побеждает болезнь, а лишь немного расширяет безопасное пространство вокруг. Виктор и Эмили — уже не медицина, а лженаука. В реальном мире вокруг тяжёлой болезни тоже появляются люди, обещающие чудесную диету, особый метод или «истинную причину». Одни искренне верят в собственные идеи, другие понимают, что продают отчаявшейся семье уверенность. На Лякуне всё устроено похоже: Басилиос существовал, Макула реальна, но вокруг настоящих фактов вырастает теория о Чаде Углей, особой судьбе и «правильной» матери. Виктор знает, что этот миф создан людьми; Эмили принимает его как истину. Поэтому смерть Беатрис от руки Эмили я уже не воспринимаю как простой шок: мать, годами пытавшаяся спасти сына, оказывается перед людьми, решившими, что понимают его лучше неё и вправе заменить ему семью. [quote]Водэн знает болезнь и забывает пациента. Лука лечит, не боясь сомнений. Софья не обещает спасения, но остаётся рядом. Виктор и Эмили предлагают то, чего честный специалист обещать не может, — абсолютную уверенность.[/quote] Отдельно просится Арно. Когда-то он прошёл свою войну рядом с сыном и сына потерял. Для меня он становится возможным будущим Амиции: человеком, пережившим смерть ребёнка, но оставшимся жить внутри утраты. Война закончилась, а Арно превратил оставшуюся жизнь в месть Виктору. Сначала он пытается использовать Юго, чтобы закончить прошлое; в конце сам отдаёт жизнь, чтобы Амиция смогла продолжить путь к брату. Его история показывает, как легко после потери навсегда остаться в войне с прошлым. [h2]Когда ребёнок становится диагнозом[/h2] А Юго тем временем всё чаще перестаёт отделять себя от болезни. Вокруг гибнут города, все чем-то жертвуют ради него — и ребёнок делает логичный и от этого особенно страшный вывод: раз всё происходит из-за меня, значит, я и есть проблема. Он не хочет быть Носителем и повторить судьбу предыдущего больного мальчика, которую тоже когда-то решили за него взрослые. Он просто хочет быть обычным. И его собственный голос начинают по-настоящему слышать только в самом конце. [h2]Финал[/h2] Последние главы ломают то, чему обе игры учили: есть проблема — значит, есть решение, нужно просто драться усерднее или найти нужный предмет. В финале это перестаёт работать. Юго впервые сам ведёт Амицию, а не наоборот — и говорит ей, что старый путь закончился, а она всё ещё смотрит не туда. Дальше игра даёт последний бой: вокруг Амиции одна за другой поднимаются фигуры из крыс, рядом горит жаровня, а камней с огнём — сколько угодно. Но стоит погасить огонь, как исчезают и враги. Пока Амиция связывает любовь к Юго с обязанностью сохранить его жизнь любой ценой, каждая новая преграда становится очередным чудовищем. Выход появляется только тогда, когда она принимает: спасти Юго уже невозможно. Это не история про то, что «надо вовремя сдаться». Бороться и помогать — не всегда одно и то же. Амиция настолько долго была Защитницей, что «я больше не могу его спасти» почти равняется для неё «я его бросила». И именно Юго впервые ведёт её, заставляя услышать то, чего она не способна принять. Меня зацепило, что праща — оружие, которым Амиция две игры защищала брата от всего мира, — в финале становится тем, чем она выполняет его собственную просьбу. И рука, за которую она всю дорогу его держала, в последний момент оказывается той, которую взять уже нельзя: между ними расстояние, которое не пройти. Здесь онкологическая аналогия сменяется инфекционной — близкий человек умирает перед тобой, но подойти нельзя. Через год Амиция готовится вместе с Софьей искать следующего Носителя и его Защитницу, чтобы оставить им путь, которого не было у неё и Юго. Арно после смерти сына жил прошлым; Амиция после смерти брата выбирает будущее. А последняя сцена переносит нас в современную больницу, где у другого ребёнка видны те же следы Макулы. Болезнь не закончилась вместе с Юго, но теперь остался опыт тех, кто уже прошёл этот путь. [h2]Зачем нужна эта метафора[/h2] Зачем прятать эту историю за крысами и фэнтези, а не рассказать прямо? Потому что то, как болезнь ребёнка съедает жизнь семьи, со стороны почти невидимо — это происходит медленно и тихо. Игра делает видимыми страх, вину и истощение. Фантазия здесь — не побег от реальности, а способ досмотреть её до конца, не отвернувшись. [hr][/hr] Наверное, поэтому после финала мне сильнее всего запомнились не крысы и разрушенные города, а цветы, перья, игрушки Басилиоса, качели и тот самый глупый крик с башни. Всё, что не приближало лечение, но напоминало, ради чего вообще стоило бороться. Болезнь легко превращает человека в случай, диагноз и прогноз. A Plague Tale раз за разом возвращает его к имени. [b]Юго.[/b] И, возможно, поэтому мы собирали его воспоминания: чтобы после прощания с Юго в памяти осталась не только его последняя минута, но и вся та маленькая жизнь, которая была до неё.